Полевой слёт "Сокол-2013"

Приглашение на Масленицу

Пока живет традиция

Праздник Александра Невского

Глядя в глаза

Подготовка к стенке

Пересвет и Ослябя

Анатолий Лебедь Герой России

Беседы с монахом

Христофор

 

 

 


МЕДВЕДЬ НА ЛАДОНИ.


Наступили рождественские праздники. Шестого января с племянником Вовкой мы приехали в деревню. Попарились в баньке, покупались в мягких сугробах. Разомлевшие и умиротворённые легли спать. Как обычно, после трудовой недели, отсыпались долго, почти до десяти часов.

День выдался славный – солнечный и морозный. Старики давно обрядились по хозяйству. Особых дел не было. А тут дед информировал, что около родника прошла рысь, и что вчера её следа не было. Это был повод. Я предложил Вовке потропить зверя. Знал наверняка, что рысь далеко не ушла. Недалеко от родника у меня были сделаны солонцы, около них рысь охотилась на зайцев.

Быстро собрались, легко одевшись для быстрой ходьбы, прихватили в компанию Ирбиса, Чару и Калара.

След рыси был вечерний. Собаки спокойно шли по нему зряче, то есть не чувствуя запаха следов рыси, а ориентируясь как человек, исключительно при помощи зрения тропили зверя. С километр мы отошли от родника и вдруг собаки засуетились, пару раз огрызнулись друг на друга. Ирбис сунулся мордой в снег, в его пасти я увидел что-то белое. Мелкие заплясали у него перед мордой, пытаясь перехватить добычу. Я окликнул Ирбиса. Он нехотя подошел ко мне. В зубах у него был лоскут заячьей шкурки. Рысь убила зайца и плотно им позавтракала, съев почти полностью. Отобрал у собак останки зайца и послал вперед. Поднялись на сопочку, поросшую густым ельничком. Ирбис на махах ушел в чащу. Мелкие Калар и Чара с истошным визгом пробивались за ним по глубокому следу. Вдруг Ирбис залаял яростно и азартно и через несколько мгновений сбился на визг. Из ельника пулей выскочила рысь, за ней Ирбис. Лёгкая, широкопалая рысь грациозными скачками уходила от Ирбиса по глубокому следу. Стрелять было бесполезно, далеко. А рысь пересекла носовину поля, небольшую вырубку и скрылась в старом ельнике. Ирбис, почти по уши проваливаясь в пуховой перине сугроба, изо всех собачьих сил пытался настичь добычу, но тщетно… Рысь легко ушла от него. Мелкие почти одновременно с нами пересекли поляну, и ушли в ельник. То там, то здесь раздавался их горячечный визг по свежему следу, но рысь как в воду канула. Странно, но по всей вырубке было натропано множество следов рыси, куницы, зайца. Собаки бестолково метались по следам, горячились, повизгивая и подлаивая, чем окончательно сбивали друг друга со следа. Мы с Вовкой прошли по следу рыси метров двести и увидели, что собаки даже не пытаются её преследовать, а все также снуют по вырубке, поросшей малинником и молодой осиной. Подумалось, наверное, рысёнок наползал по кромке леса и сбил собак с толку. В подтверждение мыслей с вырубки донесся лай Ирбиса. Это был вялый, редкий и невыразительный брех растерявшейся собаки. Так Ирбис лаял, когда кто-нибудь приезжал в деревню. Мы направились к нему. Ирбис стоял по брюхо в снегу под толстой, наклоненной березой. Береза лежала своей вершиной в развилке толстой ели- вековухи. У ее комля одна на одну лежали такие же древние ели, вывороченные с корнями летним ураганом. Подошли, предполагая, что рысь либо на березе, либо на еловых лапах.

Зашли от основания березы. Следы рыси были вверх и вниз по стволу, а значит и здесь осечка. К нам подскочили мелкие собачки, закрутились на месте и визгливо, взахлеб залаяли. Ирбис все так же тявкал и крутил головой поверху. Я подошел к нему и погладил по голове и холке. Он весь напряженно, нервно вибрировал. Еще раз огладил его и дал команду: - Ищи-.

Ирбис сделал несколько прыжков вперёд и вдруг словно ошалел, зашёлся в неистовом лае у подножия ели. Мелкие, вслед за ним, захлебнулись в своей неукротимой ярости, и, подпрыгивая на всех лапах лаяли под ветви павших елей.

Я велел Вовке остаться у березы, а сам стал обходить ель, внимательно вглядываясь в сумрак еловых лап, укрытых снежным сугробом. Вдруг, в сумраке снежной пещеры, за стволом ели шевельнулось какое – то нечеткое пятно. В голове промелькнуло, ну вот ты где . В секунду, из верхнего ствола выдернул пулевой патрон и загнал картечь. Вскинул ружье. Выстрел. Словно ветром сдуло покрывало снега с еловых лап. Столб снежной пыли закружился в воздухе, и в шести шагах из еловых лап вынырнула медвежья башка. Среагировав на выстрел, собаки осатанело кинулись под еловые лапы. Не целясь, стреляю в голову зверя. Она исчезает так же быстро, как и появилась. В долю секунды перезарядил ружьё. Но собаки уже терзали тушу зверя, клещами вцепившись в корень хвоста и гачи. Всё произошло так быстро, что не успел даже испугаться. Только через несколько секунд кровь с шумом ударила в голову и опьянила.

Вовка, бледный как вечерний снег, стоял у березы, мёртвой хваткой, вцепившись руками в сук дерева. С минуту мы стояли без движения, напряжённо слушая собачий гай. Потом я подошёл к медведю сзади. Зверь лежал на боку, скрестив передние лапы. Как мне показалось, из его груди доносились ритмичные, долгие хрипы, словно из простреленного лёгкого.

Полагая, что медведь ещё жив, выстрелил ему за ухо. Но хрипы не прекратились. Ничего не понимая, подошёл, толкнул ногой в крестец несколько раз. Собаки, почувствовав движение медведя, с ещё большей яростью насели на него. Подошёл Вовка. Мы постояли несколько минут, дав возможность собакам охладить пыл схватки на поверженном противнике, затем взяли Ирбиса на поводок и привязали к дереву. Попытались за задние лапы вытащить медведя из берлоги, но куда там. Все тот же хрип или писк не прекращались. Отдаю Вовке ружьё и лезу в берлогу. Поднял переднюю лапу зверя и обомлел. В густой, почти чёрной шерсти, на груди медведя копошилось и урчало нечто розовое, голое и маленькое. Это нечто, чуть меньше ладони, было медвежонком, едва появившимся на свет. Огарок подсохшей пуповины ещё не отвалился и смешно топорщился в строну. Я был совершенно потрясён. У Вовки на глазах навернулись слезы, а мне по сердцу полоснуло и словно обожгло. Маленькое, розовое, слепое, беззащитное существо лежало на моей ладони и ритмично скрипело, цепляясь коготками за кожу ладони и тыкаясь мордочкой из стороны в сторону. Словно непомерная ноша легла на плечи и придавила меня. Такую безысходную жалость и вину я никогда не испытывал. Искреннее сострадание и боль захлестнули мои чувства. Переждав волну эмоций, я повернулся к медведице, поклонился ей и попросил прощения за свершившееся. Толи мороз, толи нервный озноб колотил нас. Расстегнув куртку, я положил медвежонка во внутренний карман, как раз напротив сердца, и мы быстро двинулись к дому. Медвежонок тут же согрелся и затих. Только вот мое сердце стучало тяжело и тревожно, да душа трепетала и винилась о содеянном.

Так у нас появился новый член семьи. А поскольку это событие произошло седьмого января, в Рождество Христово, то я и назвал медвежонка Христофор. Глубокое чувство вины перед медведицей обязало меня взять этот крест и нести его, сколько это возможно, сколько сил хватит.



МАМКИ – НЯНЬКИ.


С появлением медвежонка вся наша жизнь пошла кувырком. Не успел я вытащить медвежонка из кармана, он тут же разорался. Это не был плач беспомощного ребенка. Христофор орал настойчиво, требовательно и без остановки. Мы поняли это как требование пищи. Быстро вскипятили коровьего молока, налили в бутылочку из под пепси и, поскольку не было соски, то вместо соска приспособили палец от резиновой перчатки. Христофор тут же взахлёб, с урчанием и причмокиванием быстро осушил её. Его живот сильно раздулся, и медвежонок стал похож на резиновую грушу. Раскинув лапки в стороны, он заснул лежа на спине. Его голый животик составлял большую часть тела. Видимо, оттого, что шло перераспределение крови к кишечнику, и голый живот отдавал много тепла, Христофор вскоре начал дрожать, проснулся и снова заорал. Теперь он орал безостановочно и занудно однообразно. Мы положили в коробку из под обуви кусочек овчины, положили туда Христофора и поставили коробку на тёплое плечо лежанки. Но, увы, после непродолжительной паузы он снова заорал. Что только мы с ним не делали, он все орал и орал. Неожиданное решение нашла моя четырёхлетняя дочка Ксюша. Она взяла с лежанки свой шерстяной носок и с головой засунула туда Христофора. Удивительное дело, но он тут же спокойно и надолго заснул. Все с облегчением вздохнули.

На следующий день из города приехала бабушка. Ксюша подошла к ней с носком в руках и сказала

- Баба, угадай, кто у нас есть?

Бабка долго перебирала всякие варианты от котёнка до хомяка и морской свинки, а потом сдалась на радость Ксюшке. Ксюшка загадочно улыбалась, а затем достала Христофора из носка. Бабка всплеснула руками и растерянно затарахтела, что она так и знала, что у нас хомяк. Ксюшка, выставив вперёд живот, гордо сказала

- Ба, это настоящий медведь.

Бабка вопросительно обвела всех взглядом, затем осторожно прикоснулась пальцем к Христофору и сказала

- Медведи не такие. Это, наверное, хомяк или какая-нибудь крыса.

Тогда Ксюша перевернула Христи спиной кверху и бабуся почти согласилась, что это все-таки медведь.

В воскресенье мы укатили в Новгород на работу, оставив Христофора на попечение старикам. Всю неделю только и было разговоров про медвежонка, и все с нетерпением ждали выходных.

В пятницу вечером мы снова были в деревне. Во дворе нас встретил смурной дед. Пробурчал слова приветствия и ушел к бабке в хлев. Мы с женой даже растерялись и подумали худшее, что могло случиться с медвежонком. Все бестолково толпились около крыльца. Из хлева вышла бабка с подойником молока, вся какая-то взъерошенная, с поджатыми губами и печатью усталости на лице. За нею не более радостный дед. Мы все смотрели на них и ждали приговора. Но старики молча вошли в дом. Мы толпой ввалились за ними. На лежанке в коробке лежал Христофор и слабо стонал. Мы окружили его. Бабка, едва сдерживая раздражение, сказала, что медвежонок достал их до печёнок, и они больше сидеть с ним ни за какие коврижки не будут. И, вообще, делайте с ним что хотите, мы не спим уже третьи сутки.

А медвежонок лежал на спине, разбросав в стороны лапки. Большой и тугой как барабан его живот почти не участвовал в дыхании. Я спросил, когда медвежонок оправлялся последний раз. – Да уж третьи сутки как пошли - ответил дед и глаза его вдруг понимающе улыбнулись. Да, он всё понял. Я положил медвежонка на колено и начал делать ему мягкий и нежный массаж живота. Массаж чередовал с прикладыванием к животу прогретой на лежанке тряпицы. Минут через десять таких процедур Христофора расслабило и его кишечник очистился. Он сразу затих и сладко заснул в своём носке и проспал до утра.

Выяснилось, что старики, чтобы медвежонок не докучал им ночью решили накормить его поплотнее. Сварили ему манную кашу, и отсюда все началось. Дед, - спросил я ,- скажи, медведица в берлоге кормит кашей своих детей, или как?

Дед виновато отвел глаза в сторону.

Нельзя нарушать биоритм, заложенный природой. В берлоге кашу не подают. Медведица вскармливает детеныша, находясь без пищи 4 -5 месяцев. И первый месяц медвежонок, буквально, не отпускает сосок матери, получая маленькие, но частые порции молока. А мы пытались кормить его от души, но редко.

Быстро прошли выходные, нужно было уезжать в город. Бабка категорично заявила, что ни за что не останется с Христофором. Мы знали её тугой характер и долго уговаривать не стали. Нужно было найти какой-то выход. Мы вспомнили, что в поселке на каникулах отдыхает наша племянница Светланка. Человек безумно любящий всякую живность. У неё был кот потрясающей красоты, которого она вырастила из слепого двухдневного котёнка, которого хозяева утопили осенью в канаве. А она его вытащила, оживила и воспитала. Мы с надеждой устремили свои взоры на Светку. По дороге в Новгород завезли ей Христофора. Ехали поздно. Светка уже спала и встретила нас спросонья, надув губы. Мы сунули ей под нос Христофора. Объяснили что к чему. Светка расплылась в улыбке, без лишних слов забрала коробку с медвежонком и унесла в комнату. Мы уехали, пообещав вернуться через пять дней.

Светланка была прирожденной нянькой. Через неделю мы не узнали Христофора. Он подрос. На его загривке выросла рыжеватая шерсть. Шерсть топорщилась клоками во все стороны, и Христи в этой прическе походил на мультяшного львенка. Через четыре недели Христофор был полностью покрыт мягкой буроватой шерстью. Спал только на спине. Из носка мы перевели его на овчинную постилку. Поев, он засыпал, раскинув лапки в стороны. Если начинал мерзнуть, прижимал лапки к животу и согревался. Как ребенок он начал понимать руки. Висел на подставленных пальцах и подтягивался как на турнике. Христи начал ползать. Но не как маленькие дети на животе, а на спине. Передними лапами загребал как вёслами, а задними отталкивался от пола и передвигался. Это занятие доставляло ему огромное удовольствие. Вскоре от этих упражнений у него на затылке вытерлась вся шерсть и образовалась мозоль. Он был необыкновенно забавен и напоминал собой косолапого, лысого, деревенского мужичка, чем приводил в восторг ребятишек и вызывал умиление взрослых. Дети часами играли с Христи. Наряжали его самым невероятным образом.

Он всё сносил, был самым активным участником процесса, и игра с детьми ему очень нравилась. Как-то незаметно для всех Христофор пошёл. Сначала он долго стоял, широко расставив лапы на крашеном полу. Сделал два шага. Лапы у него разъехались. Он плюхнулся животом и носом об пол и тут же описался. Все переглянулись, но никто не засмеялся, потому что понимали, член нашей семьи делает трудную работу – учится ходить. Я подхватил медвежонка под лапки, поставил его на половик и он тут же пошёл, широко расставляя передние лапы и высоко задрав зад, словно пытаясь подлезть под забор.



СТРАШНЫЙ ЗВЕРЬ.


Христофор быстро подрастал. Особенно он привязался к деду.

Дед был его кормильцем и опекуном. Оберегал от наших собак, которые хоть и признавали Христофора за своего и даже не пытались в присутствии деда чинить каверзы , но при удобном случае нет ,нет да и налетали на него.

Христофор полностью адаптировался во дворе. Знал дистанцию собачьей цепи и никогда не заходил за ее границу.

Особенно комфортно он чувствовал себя в лесу. Гулял с дедом в окрестностях хутора, купался с ребятишками в речке, с удовольствием ходил за ягодами. Поспела малина, и дед с бабкой пошли в ближайшую вырубку по малину. Христофор увязался с ними. В это же время в вырубку пошли и питерские дачники. Они видели, что старики собирают ягоды и решили их напугать. В густом малиннике они подкрались к деду метров на десять, затрещали кустами и зарычали. В это время Христофор, удобно устроившись на большом еловом пне, лакомился нежнейшей ягодой. Услышав рычание, он бросил трапезу, встал на задние лапы, так, что его голова оказалась выше малинника, запрокинул голову, замахал лапами и издал настоящий медвежий рёв. У страха глаза велики. Питерцы увидели огромного медведя, который возвышался над малинником и ревел. С перепугу они побросали корзинки и задали такого стрекача, что уже не слышали крика стариков, что это Христофор. В деревне молниеносно разнеслась весть, что в малинник ходит огромный медведь, что он не боится людей и, наверняка, людоед. Мы никого не стали разуверять в обратном и, нужно признать, в этом году в лесу было тихо как никогда.



ФОРС – МАЖОР.


К году Христофор утратил свою детскую непосредственность. Набрался сил, стал смелым и даже агрессивным.

В январе мы всей семьей приехали на каникулы в деревню.

Стояла чудная погода. На дворе лежали пушистые, мягкие снега. Девственная белизна снега располагала к прогулке.

Первой на улицу выбежала Ксюшка, выпустила из подвала Христофора и затеяла с ним возню в снегу. Им это очень нравилось. И пока игры шли лицом к лицу – это была шалость, детская забава. Но вот Христофор свалил Ксюшку в снег. Она завизжала от удовольствия, затем быстро вскочила на ноги и припустила наутёк. Христофор за ней. В глубоком снегу он быстро настиг шестилетнего ребенка и сходу нанёс удар лапой по спине. Но поскольку Ксюша была в пуховике, удар пришёлся по нему. Когтистая лапа, а к тому времени когти у Христи были не меньше четырёх сантиметров, распорола материю куртки, и по воздуху закружился пух. Ксюшка упала в снег, медвежонок насел на неё. Он снова махнул лапой, и фонтан пуха поднялся в воздух. Он задрал голову и пастью пытался поймать порхающие пушинки.

Всю эту картину я наблюдал из окна и видел, что еще пару – тройку взмахов лапой и Ксюшка получит травму. Как был в домашних тапочках, так я и выскочил на улицу. С ходу ухватил Христофора за холку и отбросил в снег. Ксюша подняла голову. Все её лицо было в снегу и улыбалось во весь рот. – Пап, ты с нами будешь играть?

- Да нет дочка, пошли домой, у тебя курточка порвалась, надо зашить, а то замёрзнешь.

- А потом снова пойду играть с Христофором?

- Нет, потом мы пойдём кататься на коньках на озеро.

- Ура, на озеро!

Этот эпизод заставил задуматься о дальнейшей судьбе Христофора. Постоянно следить за детьми не представлялось возможным. Медведя они не боялись. Самостоятельно выпускали его на улицу, и это становилось опасно, потому что медвежонок перешёл в другую весовую категорию и у него формировался совершенно иной психологический статус. Статус независимого, сильного зверя, способного на силовые действия и агрессию.

Тревога вползла в душу, и ощущение беды уже не покидало меня. Но стоило высказать свои опасения, как все домашние взбунтовались и, ни в какую не хотели слушать доводы. Пришлось рассказать о последней Ксюшиной забаве и продемонстрировать рваный пуховик. Всё сразу стало на свои места. Взрослая часть семьи озадачилась возникшей проблемой. Было решено пристроить Христофора в цирк или зоопарк. Да вот незадача. В середине девяностых годов, в период перестройки, все цирки и зоопарки пришли в упадок. Их самих нужно было спасать от смерти. Нашего мишку мы не смогли пристроить, как нам казалось, лучшим образом.

Шло время. Постепенно сформировалось убеждение, что, поскольку, медвежонок пришел к нам из леса, то в лес он должен и уйти. Но вот как это сделать? В литературных источниках я не встречал информации, что это кому-то удавалось.

Христофор дожил у нас до весны.

Однажды проплывая по речке на лодке, я увидел в воде тушу лося. Весенним паводком его вынесло на отмель. Туша была в прекрасном состоянии. Мы с сыном при помощи ручной лебедки вытащили её повыше на берег и укрыли лапником и кустами. Решили вывести Христофора к туше и оставить его рядом с едой. Появилась уверенность, что это поможет адаптировать его к естественным условиям, а обилие корма не даст погибнуть.

Ближе к вечеру голодного Христофора посадили на лодку и отплыли к туше лося. Христофор обнюхал тушу, но есть не стал. Сырым мясом мы его никогда не кормили. Поэтому его реакция была естественна. С полчаса мы толкались вдоль реки, давая возможность медведю адаптироваться к местности. Затем сели в лодку и поплыли вверх против течения реки. Медведь по берегу шёл за ними и ревел. Так мы проследовали до излучины, и Христофору пришлось карабкаться на высокий обрыв. Он исчез из поля зрения. Мы быстро развернулись и спешно сплавились до дома, вниз по течению. Мы очень надеялись, что бурная, холодная, весенняя река будет естественной преградой между медвежонком и домом. Тем не менее, на ночь я отпустил лаек с тем, что они отгонят медвежонка от дома, если он вдруг сумеет перебраться через реку. Прожив с медведем целый год, собаки так и не стали с ним друзьями. И на это я сильно надеялся.

Удивительно, но все обошлось как нельзя лучше. На следующий день мы снова сплавали к туше лося. Но медвежонка около неё не оказалось. Не появился он и через неделю. Только день на восьмой-девятый Христофор утропал площадку около лося и плотно покормился. Так он и остался в лесу. Когда тушу лося растащили Христофор и лесная братия, прошло более месяца. Река со временем обмелела и, стало очевидным, что Христофор рано или поздно наведается к дому. Чтобы этого не случилось, лаек мы не привязывали, а на ночь выпускали и ягд-терьеров. Эта профилактическая мера себя оправдала. Христофор не раз был бит собаками и вскоре был отучен от хутора.

В мае, на дальнем, заброшенном поле я посеял для Христофора полтора гектара овса. До снега он активно посещал овёс и в зимнюю спячку ушёл окрепшим, с хорошим запасом жира, медведем.



ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА.


На следующее лето пути Христофора частенько пересекались с жителями нашей деревни в зонах общих интересов – в малинниках, на черничниках, на брусничниках и в орешниках. Он не боялся людей, а вот люди… Кто с воплями бежал из леса, побросав корзинки - кошолки. Кто пытался спасаться на дереве. Кто просто стоял на месте, словно монумент, и орал как оглашённый. Во всех случаях Христофор не выдерживал такого шумового пресса и уходил от дальнейшего контакта. Слухи о медведе доходили и до местных охотников. Многие пытались поохотиться на него. Христофора всегда спасал панический страх перед собаками. В свое время, мелкие и Ирбис приучили его «уважать» собачье племя. Поэтому никто из охотников его даже в глаза не видел. Стоило собаке вступить в контакт с Христофором, просто гавкнуть на него издали, как он во все лопатки удирал от неё. А таких собак, которые могли бы удерживать медведя, в округе просто не было.

Незаметно прошло третье медвежье лето. Пришла пора охоты на кабана. Все свои выходные я проводил в лесу.

Однажды, попусту проведя день в лесу, я решил заглянуть на Бобриху – старый, заброшенный хутор, от которого только то и осталось, что большой, одичавший яблоневый сад. Мои собачки унеслись в густой ельник, а я прямиком к дому отправился через сад, с мыслью найти пару хороших яблочков для еды. На краю сада росла яблоня с осенними сортовыми яблоками. Замечаю на ней несколько крупных яблок. Направляюсь к ней и вдруг слышу храп спящего мужика. Замедляю ход и думаю, откуда здесь в начале октября быть человеку? Яблоня почти до земли развесила свои ветви и, из -под них раздается храп. Замедляю шаги и неожиданно наступаю на ветку. Раздается треск и тут же из-под веток показывается заспанная медвежья морда. Сдергиваю ружье с плеча, но что – то останавливает меня. Медведь смотрит на меня спокойно и с любопытством, слегка наклонив голову на бок. По позе и рваному уху я узнаю его.

Зову:

- Христофор, Христофор -. Он наклоняет голову на другое плечо и по всему видно – он узнает меня. Я не знаю, долго ли мы с ним так общались бы, но вот беда, мои собачки по следу оттропили Христофора и с лаем уже летели к нам. Христофор словно пружина вылетел из – под яблони, на махах перескочил через подмёрзшую заводь и умчался в лесной массив. Собаки так нигде его и не тормознули, ушли со слуха и вернулись домой только глубокой ночью.

В ноябре на талую землю легли глубокие снега.

В одну из охот мы с собаками тропили стадо кабанов по старой тропе. Но вот кабанья тропа стала петлять по ветровалу, пока не потерялась в сплошных завалах деревьев. Обходить сплошную стену вывернутых ураганом деревьев было очень далеко. Собаки ушли, и я решил пересечь завалы деревьев и двигаться параллельным курсом по отношению к ним. Когда перелезал через очередное дерево, ко мне вернулась Чара и с визгом начала сновать под деревьями. Ее азартное повизгивание насторожило меня, и я замер с ружьём на изготовку в ожидании результатов её поиска. Вот Чара сбилась на лай. Она лаяла в чащу ветвей павших елей. Вдруг, из – под ствола соседней ели показалась медвежья голова. Глаза медведя внимательно смотрели на меня. В глазах не было ни злобы, ни страха. - Христофор - вырвалось у меня. Голова исчезла под елью, затем снова появилась. Но тут Чара пробилась через гущу еловых ветвей и просто зашлась в лае перед самым носом медведя, пытаясь вцепиться в мочку носа. Христофор рявкнул, Чара отпрянула. В следующее мгновение Христофор был уже на соседнем поваленном дереве. Еще раз он посмотрел на меня, на секунду задержавшись на ёлке, затем, легко перепрыгивая с дерева на дерево, скрылся из виду. Подскочили остальные собаки и загремели по ельнику, преследуя Христофора. Более трех часов Христофор крутил собак в близлежащих делянках и наконец был зажат в носовине, образованной двумя дорогами на границе Крестецкого и Валдайского районов. С полчаса он отбивался от собак в густом придорожном ельнике, затем перескочил через дорогу, на галопе пересёк небольшое поле, с ходу переплыл через широкую протоку, соединяющую два небольших озерца и, рассыпая облако радужных брызг в лучах скупого осеннего солнца, исчез в сосновом бору.

Больше мы никогда не видели Христофора. Но в моей памяти он навсегда остался красивым зверем в радужных россыпях зимнего солнца.



В начало

Братство казаков 'Терек'