Памяти Василия Ивановича Белова посвящается

 

В Вологодской области простились с писателем В.Беловым. Эта новость на главном телевизионном канале России 7-го декабря 2012 года стояла в одном ряду с демонстрациями служащих какой-то испанской гостиничной сети, осуждённым ублюдком Дациком, волнениями в Египте, интервенцией в Сирии и интервью очередного российского премьера, имя которого через десять лет будут знать разве что особенно памятливые. А также с началом прокладки очередной трубы, по которой в самое ближайшее время на запад безвозвратно потекут богатства земли Русской. Той земли, в которую только что тихо, без посмертных эпатажных желаний сошёл один из её верных сынов, «…и умер в старости доброй, престарелый и насыщенный жизнью, и приложился к народу своему» (Бытие, 25:8). Последние слова это об Аврааме, а насытился ли жизнью раб Божий Василий, не знаю. Но то, что приложился к народу своему, будучи похороненным в родной Тимонихе, это точно. Приложился к тому народу, который на заботу и боль о себе ответил ещё большей болью, разорив восстановленную на не такие уж большие писательские средства церковь. Вот такие мы, сегодняшние русские. Без веры, без нравственности, без устоев, без прошлого, а, значит и без будущего; греховные по самую макушку и не признающие своей греховности. Мы в массе своей не хотим понимать, что ушёл из жизни не очередной восьмидесятилетний старик (надо же, сколько прожил! нам бы столько), пусть и писатель. Ушёл один из последних представителей славной когорты литераторов и мыслителей, русских по национальности и по духу. В далёкие шестидесятые плечом к плечу встали Фёдор Абрамов, Василий Шукшин, Валентин Распутин, Василий Белов, Станислав Куняев, Вадим Кожинов, Сергей Кара-Мурза, Сергей Семанов, Дмитрий Балашов. Список не исчерпывается этими именами, но, к сожалению, он и не так длинен, как хотелось бы. Писали и издавались сотни, а истинно русских среди них только десятки. Любители хлёстких определений навесили на многих писателей из той плеяды ярлык «деревенщиков», уже одним этим словом навязывая широкой публике своё мнение о некой неполноценности их творчества, я бы даже сказал – второсортности. Вот, мол, понаехала деревенщина и лезет со своим суконным рылом в изящную словесность. Что, мол, могут знать о жизни выходцы из алтайских и вологодских сёл да донских и амурских станиц и хуторов. Надо полагать, что из кагалов местечек типа белорусских Ошмян или украинской Жмеринки, а так же из окраинной Одессы, откуда примерно в то же время «понаехали» многие представители «высокого штиля» жизнь видна гораздо шире и полнее, чем из коренных русских губерний.

Надо признать, что нехитрая игра в понятия сыграла свою определённую роль, и моё поколение, начавшее активно читать в начале семидесятых не пристрастилось к «деревенской прозе». Сегодня печально это осознавать, но мы в юности Абрамову и Белову предпочли Ильфа и Петрова, Олешу, Бабеля, Тайца, Катаева и пр. Потом были Галич, Горин, Гельман, Гроссман, Гранин и множество чего другого на «г». Мы щеголяли друг перед другом цитатами из их творений, заучивали и держали эти цитаты в голове десятками. Мы, русские, горожане во втором поколении, чьи родители ещё каких то двадцать пять лет назад в своём голодном послевоенном детстве собирали по полям негодную в употребление полусгнившую мёрзлую картошку и пекли из неё оладьи с говорящим названием – тошнотики… Мы уже тогда заглотили отраву гордыни и превосходства городских перед деревенскими, перед нашими предками, перед нашими родителями, до конца своих дней не избавившимися от своих крестьянских привычек и характерного говора. И мы не услышали голосов тех, кто прямо и честно говорил нам об этом. И только вдоволь намыкавшись в толчее городской жизни, наколотив шишек, поседев, потолстев и растратив немало годов, некоторые из нас с благодарным удивлением стали открывать для себя русскую «деревенскую прозу». И она оказалась совсем не сельской по теме и второсортной по качеству. Проблемы, поднимаемые писателями-«деревенщиками», достигают вселенского масштаба, касаются далеко не только села, и воплощаются в тексты высочайшего художественного достоинства. А ещё мы узнали, что быть открытым русским патриотом, честным русским писателем и учёным далеко не безопасное дело и в советские времена, а тем более в нынешние. Те, кто осмеливался и осмеливается открыто выступать с русских позиций, расплачивались за это не только полученными взысканиями или потерянными должностями, но и жизнью. По сей день ходят тёмные слухи относительно ранней и внезапной смерти Василия Шукшина (1974 г.), во время концерта был застрелен Игорь Тальков (1991 г.), принял смерть от рук убийцы Дмитрий Балашов (2000 г.). Сюда же мы можем смело отнести и убийство казачьего полковника Владимира Наумова (2004 г.), замечательного военно-политического аналитика, давшего в конце девяностых начале двухтысячных удивительно ясную картину ситуации в России и точные прогнозы развития этой ситуации. Смерть Василия Белова без сомнения ускорило разорение церкви в родном селе. Этого удара писатель уже не перенёс.

Василия Белова не стало, но остались произведения, в которых жив его мощный русский талант и высокий нравственный дух. Тот дух, что свободно творит и проявляется в любой точке Земли. Это бесдуховность набивается в мегаполисы и агломерации, чтобы питаться от самоё себя. Духовность питается от других, высших сфер и может сохраняться и истекать из самых дальних мест. Так великий Шолохов жил и творил в станице Вёшенской, писательский гений Льва Толстого потрясал мир из Ясной Поляны, ещё раньше в Болдине Пушкин создал цикл стихов, по сей день являющихся одной из вершин мировой поэтической лирики. Можно ещё вспомнить, что непрерывность молитвенной традиции и высокий дух русского православного монашества в годы коммунистических гонений были сохранены в одном единственном далёком окраинном Псково-Печерском монастыре. И Василий Белов жил и творил в провинциальной Вологде и родной Тимонихе. Что это значит для нас? Это значит, что спасение и возрождение России может начаться из любого места, где живут русские, главное, чтобы они в этом месте были. Уход русских из своих коренных мест крайне огорчал писателя и гражданина Василия Белова, который понимал, что из образовавшихся пустот уже ничего не придёт, кроме ветра. Нам об этом ясно сказали, остальное в наших руках. И лучшей памятью о Василии Ивановиче Белове может быть только многолюдная, благополучная Русская земля, где будут зачитываться русской прозой и поэзией.


Александр Щербин