Полевой слёт "Сокол-2013"

Приглашение на Масленицу

Пока живет традиция

Праздник Александра Невского

Глядя в глаза

Подготовка к стенке

Пересвет и Ослябя

Анатолий Лебедь Герой России

Беседы с монахом

Лекарство

 

Дело было в конце апреля. Третий день группа казаков с казачатами шла по широко раздавшемуся после схода снега руслу, в общем-то, небольшой лесной речки. Для первых двух стоянок только уже на исходе светлого времени суток удавалось отыскивать полоску суши, чуть приподымавшуюся над водой. Да и сушей эту насквозь пропитанную влагой глинистую почву можно было назвать с большой натяжкой. Во второй день даже собирались ночевать в лодках, но в сумерках сумели-таки разглядеть бровку земли, однако пока ставили лагерь и готовили ужин, так размесили глину, что ноги вязли выше щиколоток в образовавшейся жиже. Спасал только лапник, которым обильно устилали место ночёвки. Сапоги ставили в ногах, и каждый, выбираясь из спальника, первым делом нырял ногами в голенища. И только на третий день среди чёрной ольхи, осины и ели стали, сначала редко, а потом всё чаще, попадаться сосны. Это однозначно предвещало изменение рельефа. Действительно со второй половины дня островками пошли высокие берега. А к вечеру довольно крутые берега уже не прерывались водой, так что отыскать место для ночёвки было совсем несложно. Для лагеря выбрали замечательную полянку высоко над водой с трёх сторон укрытую мощными деревьями. На берег вытащились засветло, чтобы, не торопясь, получая удовольствие от твёрдой сухой земли, раскинуть шатёр, разложить костерок, приготовить спальные места. Пока хлопцы ставили лагерь, кошевая служба успела ощипать и выпотрошить нескольких селезней, подстреленных по ходу, и запустить крутой шулюм с дичиной. Известно, что утку весной не бьют, так как каждая убитая весной самка это недобор нескольких птиц осенью, а селезень успевает потоптать нескольких уточек, и убыль самцов практически не отражается на утином поголовье. Вот так оно по жизни, как ни обидно, господа самцы.

И вот отужинали, прибрались, почистили котлы и миски с ложками, натаскали валежника для костра на всю ночь и на утро. Малых уложили спать, а старшие остались у костра. Спать не хотелось, уж больно вечер хорош: небо чистое, месяц во второй четверти уже зацепился за вершины деревьев, собираясь упасть за горизонт, ветерок несильный днём к ночи совсем стих, так что дым от костра ровно подымался вверх, тепло от огня отражаясь от стенки шатра грело спины, комаров и гнуса в это время в наших северных широтах ещё нет. Так что сиди себе да наслаждайся. Что казаки и делали. Заварили чайку и завели разные разговоры. Побалакали от том о сём. Разговор блуждал, перескакивая с темы на тему, пока не вышел почему-то на голубых и голубизну. Михеич молча ковырял палочкой в костре и в общем разговоре участия не принимал, переживал. Он сегодня утопил свой любимый нож, да так по-глупому и смирялся с потерей. Но пока не очень получалось. Пустые ножны на поясе растравляли душу. Однако как ни переживал Михеич, в разговор невольно вслушивался, а тут кто-то и сказал, что, мол, слышал о том, что теперь педерастия признана заболеванием. Казаки дружно рассмеялись, посыпались сальные шуточки по этому поводу, колкости, и тогда Михеич как бы нехотя вступил в беседу:

- Вот вы ржёте и шуткуете, а я, между тем, знаю человека, который от голубизны лечился.

Казаки развеселились пуще прежнего да давай Михеича пытать, мол, каковы результаты, да где от такого недуга лечат, да какими лекарствами-процедурами. Михеич с достоинством переждал вал вопросов, и, когда он иссяк, продолжил:

- Обещаете себя хорошо вести, расскажу вам одну историю, а не хотите, то я помолчу.

Казаки загомонили: давай, давай историю, обещаем себя хорошо вести. Знали, что Михеич врать мастер. Это у него от деда по матери Павла. Тот, говорят, такие истории сочинял, что закачаешься, да по нескольку дней их вечерами баял. Соберётся народ послушать, а Павел на самом интересном месте стоп, и сколько разлакомившиеся слушатели не упрашивают, до следующего вечера ни полсловечка. Сгинул дед осенью 41-го, защищая матушку-Москву, а вот талант сочинительский через поколение во внуке проклюнулся.

Михеич поднялся, не торопясь расстегнул пояс, снял ножны, положил их в рюкзак, потом застегнул пояс, уселся на место, налил себе кружку чаю, положил сахар, размешал, отхлебнул (казаки с любопытством пересмеиваясь наблюдали за всеми этими манипуляциями) и только тогда сказал:

-Ладно, слушайте.

Рассказ Михеича.

Был у меня в юности товарищ Витька Ильин. Правда, почему-то мы его больше звали Витентием или по отчеству Якличем. Ну, это как обычно Александр Александрович становится Сан Санычем, так Яковлевич стал Якличем. Прибыл Яклич в наши края из Риги. Нет, он не был латышом, а как стал рижанином история весьма любопытная. Сегодня мало кто знает, что в конце войны много латышей ушло вместе с отступавшими немцами на Запад. Я слышал число в полтора миллиона человек. Не знаю насколько оно правдиво, но как бы то ни было, Латвия здорово обезлюдела. И убыль населения восполняли поселенцами из русских и белорусских областей, а ещё и Восточную Пруссию заселяли. Вот тогда комсомолка Екатерина Ильинична Ильина с младшим братом из глухой новгородской деревушки перебрались на жительство в столицу Советской Латвии город Ригу. Там она познакомилась с неким Яковом, от которого и родила в 48 или 49-ом году, не помню, сына Виктора. Папаша растворился в балтийских далях задолго до рождения отпрыска. Так что наш Витентий отца не знал, фамилию получил родовую от матери, а за отца ему был родной дядька Ильич, – буду называть его так, потому, что имени не помню, хотя знал его лично – который по возрасту не шибко далеко от воспитанника ушёл. Вместе эти Ильич и Яклич на многие годы стали головной болью Катерины Ильиничны сестры и мамки в одном лице,-- тут казаки попросили о паузе, так как сидели уже давненько и появились такие-сякие желания, а пропускать что-то из рассказа никто не хотел. Когда благодарная публика собралась в полном составе, Михеич продолжил, -- Известное дело, Рига город большой, столичный, мало того, портовый, соблазнов в нём пруд пруди, так и норовят человека с верного пути сбить. Вот и ступил Ильич на скользкую дорожку преступности, как тогда говорили, а за ним по той же проторённой дорожке потопал и наш Яклич. Хулиганство, мошенничество, воровство – вот краткий перечень их «грешков» перед законом. Ну, принцип « вор ворует, опер ловит, прокурор сажает» тогда был в силе, и наши красавцы начали получать срока. А бедная Екатерина Ильинична стала их из лагерей дожидаться да посылки на зону собирать. И так случилось, что дядька с племяшом несколько лет не виделись: то Ильич на свободе, Яклич сидит, то наоборот, Яклич на свободе, Ильич сидит. Вот тут я перехожу к самой сути моего рассказа, -- сказал Михеич, заметив, что казаки уже начинают недоумевать, когда же про голубых-то начнётся, -- Где-то в середине семидесятых сначала Витентий «откинулся с зоны», а через полгода и Ильич освободился.

Сестра с племянником встретили сидельца честь по чести и зажили себе потихоньку. И вот примерно через месяц явился Ильич к Якличу крепко пьяный с бутылкой и заявил, что имеет к нему серьёзный, но сугубо конфиденциальный разговор. Яклич проникся важностью момента, и они с Ильичом уединились на кухне. Естественно, какой может быть серьёзный и конфиденциальный разговор без предварительного спрыска. Спрыснули. Одной бутылки оказалось мало, взяли ещё. Опять спрыснули, но Ильич всё никак не мог начать излагать проблему. Яклич, понимая, что Ильич в определённый момент может просто упасть, стал задавать наводящие вопросы. Однако Ильич упорно ходил вокруг да около. Наконец из туманных намёков и противоречивых ответов Ильича, Витентий скорее чутьём, чем логикой вывел и сформулировал беду, томившую дядьку. Привыкши на зоне удовлетворять свои сексуальные потребности путём узаконенного в блатной среде мужеложства, Ильич по выходе на свободу никак не мог переключиться на естественные половые отношения с женщиной. То есть Ильич в заключении стал активным педерастом, и именно это привело его в такое плачевное состояние, это его гнело. Когда к обоюдному облегчению правда выплыла наружу, Ильич перестал юлить и поставил вопрос ребром: что делать? И вот два уголовника решают, что нужно (внимание!) обратиться к врачу! От такого радикального решения Ильич почти протрезвел. Хорошо, к врачу, но к какому?! В те благословенные времена даже в таком продвинутом городе как Рига мало кто знал о существовании сексопатологов или психотерапевтов, а наши родственники-уголовники и подавно. Но раз проблема существует, должен же её кто-то решать. Кто из них произнёс слово гинеколог, ни тот ни другой впоследствии вспомнить не могли, но только Ильичу сразу же стало плохо. Хорошо, что он в это время сидел. Почему-то пуще смерти Ильича страшило гинекологическое кресло. Но вариантов не было, других врачей и специальностей они просто не знали. Решено было обратиться к гинекологу. Но как это было осуществить на практике, вот вопрос. И тогда Ильич предложил гениальную комбинацию: к гинекологу они идут вместе, но говорить будет Яклич от своего имени. Ему-то не стыдно, у него всё в порядке, а Ильич послушает рекомендации врача, а то вдруг Яклич что важное упустит. Витентий, поразмыслив, на такой вариант согласился. Дальше дело пошло совсем весело, как на воровском сходняке они быстро наметили план действий и детали операции. По плану Яклич должен был осторожно выведать у матери, где принимает гинеколог, и что нужно, чтобы попасть к нему на приём, и доложить Ильичу о результатах. Далее планировалось действовать исходя из обстановки. С этим и расстались.

На следующий день раненько Ильич был уже у племянника. Яклич с блеском выполнил поручение и сразу же назвал адрес ближайшей консультации. Необходимо было взять номерок к врачу. Номерки выдают с восьми утра, а сейчас ещё только шесть. Ильич достал предусмотрительно прихваченную у таксистов бутылку водки и подельники полтора часа настраивались на дело. В полвосьмого горевший нетерпением Ильич заставил отправиться к консультации. До неё дошли за пятнадцать минут, ещё четверть часа протоптались под закрытыми дверями, зато у окошечка регистратуры наши красавцы были первыми. Пожилую латышку-регистраторшу совсем не удивило, что номерок берут мужчины, вероятно, такое практиковалось, даже названная фамилия Ильин не произвела на неё особого впечатления. Правда, она спросила какой у Ильин месяц. Ильич честно ответил: «Второй пошёл». Регистраторша так и записала: у Ильин пошёл второй месяц. Потом она поинтересовалась, есть ли у Ильин карточка в этой поликлинике. Ильич сказал, что нету. Завели карточку, для этого пришлось назвать адрес сестры и её инициалы. Наконец с формальностями было покончено, и изрядно взопревшие родственники, один из которых, согласно записи в медицинской карточке, был на втором месяце, с номерком выскочили на улицу. Всё шло как нельзя лучше. До назначенного времени приёма у них оставалось несколько часов. Ильич предложил обмыть удачное начало дело, а заодно и подготовиться к следующему решающему этапу.

Сначала готовились в пивной, потом в универсаме взяли яблочной бормотухи и продолжили подготовку ею. По мере приближения времени приёма душевные силы всё больше и больше оставляли Ильича, Яклич пока держался, но и у него было неспокойно на душе. Наши уголовники уже изрядно нагрузились, но продолжали вливать в себя всё новые порции яблочного. Срок явки к врачу неумолимо приближался. Минут за десять до срока на ватных ногах Яклич и Ильич подходили к кабинету гинеколога. Ильича била мелкая дрожь.

Перед кабинетом сидело несколько женщин на разных сроках беременности, они тихо переговаривались, обсуждая какие-то свои проблемы. Когда рядом с ними уселись двое субъектов, распространяющих тяжкий винный перегар, разговоры стихли. Дверь кабинета открылась, выпуская пациентку, вслед за ней в коридор выглянула медсестра, она заглянула в список, который держала в руках, и громко объявила: «Ильин». Яклич встал, а Ильич стал сползать под стул. У медсестры глаза слегка округлились, но она автоматически пропустила в кабинет Яклича со вцепившимся в него мёртвой хваткой Ильичом. Их появление в кабинете врача нужно описать отдельно. Представьте себе двух субчиков в клешах, в туфлях на платформе, в рубашках полностью расстёгнутых и завязанных по тогдашней моде узлом на пупке (дело было летом). Из вырезов рубашек выглядывала вся летопись уголовного прошлого и настоящего обоих наших героев густо наколотая на их телах. Летопись продолжалась на руках до уровня закатанных рукавов и исчезала под тканью. Я видел Яклича в бане и могу засвидетельствовать, что летопись покрывала всё его тело вплоть до самых интимных мест. Ильины были честными уголовниками, и всё, что положено было по воровским законам иметь на теле, они имели. И вот эти два расписных челна, тяжело дыша, и намертво сцепившись, вплывают в кабинет гинеколога. А там за столом сидит еврейчик-доктор с похотливыми глазками. Эдакий гинеколог Влупинзон. Этот Влупинзон поднимает свои бесстыжие глазки и сквозь очки видит двоих мужиков в татуировках. У него естественно вырывается: «Ребята, вам чего?» Яклич набирает полную грудь воздуху и начинает излагать суть дела. Надо сказать, что как ни репетировал Витентий свою речь, но кратко и внятно пояснить цель прихода у него не получилось. Рассказ затягивался. По мере того как Яклич разворачивал перед доктором свиток своей повести, с доктором стали происходить странные вещи. Сначала у него как-то затуманились очки, и искривился рот, потом он опустил голову на скрещенные на столе руки и стал эдак похрюкивать, при этом у него дёргались плечи, а лысина порозовела. Когда же Яклич перешёл к описанию своих, то есть Ильичёвых, сексуальных мытарств после выхода на свободу, доктор откинулся на стуле, и с трудом до этого удерживаемый хохот вырвался наружу. Гинеколог раскачивался из стороны в сторону, крутил головой и просто рыдал от смеха. На соседнем столе корчилась в судорогах медсестра. И тут на авансцену выступил Ильич. Он отлепился от Витентия и фальцетом заголосил: «Ты чего ржёшь! к тебе люди пришли! так помогай! выписывай лекарство! мать твою перемать!» Когда Влупинзон услыхал про лекарство, он упал со стула. Представьте себе, у него требовали лекарства от педерастии! Это была вершина абсурда! А Ильич разошёлся, он топал ногами, требовал лекарства, грозил. Витентию уже было не до рассказа, он пытался унять разбушевавшегося дядьку. Доктор приподнялся из-за стола, попытался сесть, в это время наши герои боролись около дверей, и Ильич в сердцах выкрикнул: «Пусть даёт лекарство!» Влупинзон снова рухнул под стол. Но как писал незабвенный Ярослав Гашек «всему хорошему приходит конец». Доктор наконец отсмеялся, Яклич сумел утихомирить Ильича, а в воздухе повис вопрос, так что же делать? Доктор, икая, с трудом выдавил из себя: «Да найди ты женщину спокойную и понятливую, и всё пройдёт!» Яклич понял, что вердикт окончательный и обжалованию не подлежит. И вообще, дело могло обернуться вызовом милиции, и нежелательными осложнениями. Он выволок уже слабо сопротивлявшегося дядьку из кабинета и сквозь толпу сбежавшихся на шум пациентов и служащих поликлиники потащил его на улицу. Поход к гинекологу закончился.

Финал истории такой. Через какое-то время Ильич действительно встретил женщину, которая с пониманием отнеслась к его проблеме, и излечился от педерастии. Да и тот срок у него оказался последним, больше Ильич не сидел и к голубизне не возвращался.

Вот так, братцы, педерастия получается при отсутствии женщин, и только ими и лечится. И вообще это ни какая не болезнь, а полное распутство и паскудство, -- подытожил Михеич.

За это время месяц опустился за горизонт, костёр почти потух, потянуло холодом с реки. Казаки потихоньку, чтобы не будить малых позабирались в спальники, и лагерь до подъёма затих. И только деревья, окружавшие полянку, слабо шевелили голыми ещё ветвями, отзываясь на дуновение утреннего ветерка. Среди прочих здесь стояли несколько дубов, судя по толщине и высоте солидного возраста. Интересно, сколько любопытного они услышали и увидели за свою долгую жизнь. Вот их бы послушать…

 

В начало

Братство казаков 'Терек'